«Имам-Триллионер». Выпуск 1

Ведущий. Шамиль Хазрат, ассаляму алейкум.

Алейкум ассалам.

Ведущий. Спасибо большое, что пришли сегодня к нам на интервью. Скажите, почему, на ваш взгляд, одни люди, опираясь на веру, растут и берут ответственность, а другие, наоборот, используют её как оправдание, чтобы ничего не менять в своей жизни?

Всё-таки основной момент — это то, на что накладывается их вера. Начнём с этого. То есть человек, во-первых, приходит к религиозной практике в 16 лет, в 25, 45 или в 60.

Например, я однажды встретил одного таксиста здесь, в Казани. Я заказал такси в аэропорт, приехало такси: он побритый такой, с длинной бородой. И он сразу: «О, я давно хотел вас увидеть». Хорошо. Потом интересно то, что, когда он рассказал свою историю, мой контент дал ему возможность, он говорит: «Когда-то я слушал там ваши диски, чтобы подойти к вере».

Но потом его натура, его жизненный опыт… Он всю жизнь и пил, и… Ну, не в смысле гулял. Он не богатый человек, просто обычная работяга, у которого в том числе были вредные привычки и которому нужно просто заработать, чтобы прокормить свою семью.

И те принципы, которые я транслирую, в том числе говоря о религии, подразумевают труд, дисциплину, стремление к большему. Но он зашёл через мой контент, а дальше ему нужен был контент, где: «Брат, всё предопределено, это всё дунья, это всё мирское, зачем это нужно? Есть более важные вещи, тебе твой кусок хлеба Аллах даст».

И он зашёл именно в это. То есть в итоге, в свои шестьдесят с лишним, мы ехали с ним, и он говорит: «Моя жена — кафирша, мои дети — кафиры, они джахили. И сейчас ещё ты там, когда уже выйдешь, наверняка напишешь что-нибудь в ФСБ, чтобы меня арестовали».

Возможно, у него там какие-то отклонения психического характера, не знаю. Но когда уже до такой степени всё дошло… Суть в том, что в немалой степени накладывается, например, то, что в девяностых многие, кто находился в криминале, начали такую религиозность.

Она им дала… Ну, криминал, опять же, ты же не всю жизнь в криминале. В девяностые годы они просто появились. Однажды я приехал в Казань. Один из местных, на тот момент очень авторитетных людей — он остался жив, молодец. Верхушка вся осталась жива, может, за редким исключением заказных убийств, — первый привёз меня на кладбище.

Это просто очень много таких чёрных гранитных камней с изображениями: там выбито, так красиво сделано, оформлено, не знаю, с изображениями молодых ребят. То есть им двадцать с лишним. Очень много молодых ребят в девяностых, именно в возрасте двадцати с лишним лет, умерли.

И суть в том, что на том этапе, в том числе среди тех, кому было двадцать с лишним, где-то ближе к тридцати и за тридцать, пошла религиозность. Да, был Кавказ, другая проблема, но именно если брать европейскую часть России, без такого прямого религиозного радикализма, криминал начал сочетаться с религией.

И опять же, вот это сочетание криминала с религией — здесь нужен был подход не такой, чтобы ты кирпичик за кирпичиком строил свою жизнь: ты веруешь во Всевышнего, в Судный день, и твои благие дела ведут тебя к благополучию в вечности.

Здесь нужна была такая упрощённая форма: «Брат, это всё дунья, у кафира можно забрать, а не джахили, мы тут халифат построим». И вот это всё, по сути, был криминал. Но этому криминалу через несколько лет нужно было себя изжить, ему нужна была какая-то новая тональность — более мощная, благородная: «Брат, сват». То есть это уже такие тусовки, брат.

Так как я в те времена хорошо это помню, то, слава Богу, никогда всякими радикальными вещами не увлекался, но очень хорошо всё это канонически знаю. И вот момент: криминал быстро прошёл, в том числе когда усилились правоохранительные органы и стали более продвинутыми.

И этот момент религиозности, эта религиозная тусовочность — «брат, сват» — поэтому это слово «брат» мне особенно слышится в контексте конца девяностых. Это как некий такой… Даже если посмотреть некоторые американские фильмы, там тоже всякая уличная братва, афроамериканцы, с такими цепями и ещё чем-то: «Брат, я тут, брат, давай там, брат».

И тут же примешивается мусульманское: «Машаллах, брат». То есть мы через это в какой-то степени прошли в конце девяностых — начале нулевых.

И вот вернусь: мусульманские ценности накладываются на личность человека, на его этап жизни. Если это уже личность, разочаровавшаяся в жизни, понимающая и верящая в то, что богатым дано, а мне не дано, он берёт такую религию, которая как бы защищает именно такой взгляд на мир: «Это всё мирское, это всё дунья, мне нужно вот молиться, поститься».

Тем более если у него дети подросли, ему шестьдесят с лишним, и появляются ещё какие-то радикальные штучки: «Всё, брат, меня только это интересует».

Но если брать наше время, например, порой сталкиваешься: некоторые блогеры, не блогеры, появляются ребята. Недавно заметил одного парня. С одной стороны, его грамотные юристы провели через банкротство, причём долго вели, дело было сложное. Он должен был государству, людям, компаниям.

А если посмотреть его контент, у него там: «Брат, иншаллах», туда-сюда, в Мекке что-то делает. Но ты же чистой воды преступник, твоё место в тюрьме. Хорошо, юристы грамотные, тебя там вроде как обелили, но ты же всех их кинул. Тебя объявили банкротом, ты не обязан возвращать, но ты всех кинул.

И ты всё так же дальше: «Брат, сват». Тебя это вообще никак не задело. То есть у него религия — это просто, в том числе, вхождение в чужие карманы, такая тусовочность, какой-то, возможно, свой определённый контент.

Поэтому религия очень разная с точки зрения разности людей, разности судеб, разности возрастов.

Кризис среднего возраста. У нас, например, бывали среди прихожан люди — как-то странно смотришь, как-то странно человек на то реагирует, на это, ещё что-то. Там какие-то моменты: надо всё по шариату, где-то что-то услышали.

Но если ты приближаешься к человеку, ты понимаешь: у него конкретный кризис среднего возраста. Возможно, от него ушла жена. Он потерял контроль над своим телом. Он не смог ничего выстроить финансово к своим сорока с лишним. У него начинается мощный кризис, и он — хоп! — здесь есть какие-то святые законы, которые сейчас меня как-то спасут: я легко попаду в рай, и вот это всё.

Мне, как человеку, занимающемуся профессиональным мусульманским богословием десятилетиями, с 1992 года, все эти оттенки видны, когда проходишь через десятилетия.

А вообще я стал религиозно практикующим в 1986 году. Даже тогда мы пересеклись, вместе пришли в 1986-м с одним парнем. Он был на год-два старше меня. У него всё так бурно развивалось: он быстрее заучивал, я медленнее; он быстрее двигался в арабском, я медленнее. Он поехал туда, сюда и ещё куда-то.

Это были ещё восьмидесятые, когда никаких медресе не было: Советский Союз и так далее. Но тогда были какие-то закрытые медресе где-то в Таджикистане. Летом он туда поехал. Говорят, там их наказывали, там они ели… Ну, в качестве наказания им надо было съедать куски жира. Я не знаю, он так рассказывал. В таких подпольных условиях он нелегально изучал ислам, по-своему.

Я к тому, что дальше можно взять, как сложилась моя жизнь и как сложилась его жизнь. Они сложились очень по-разному, кардинально по-разному. В его случае это тюремное заключение, какие-то шальные деньги, развод и так далее. Дальше я уже…

По сути, мы с ним не пересекались. Однажды так получилось, что он два раза приходил ко мне пообщаться. Это было примерно в 2000 году.

Так что религиозность — это классно, да. Но на что она накладывается — вот здесь всё очень разное.

Ведущий. Можно ли тогда человека, который зашёл с неправильным пониманием религии, направить на правильный путь? То есть того, кто был в криминале и вошёл в религию именно через дверь криминала, — как его направить на правильный путь?

Да. Нет. Знаете, так получалось, так моя жизнь сложилась: среди разных людей — и влиятельных, и богатых, в том числе среди таких, кто очень высоко сидел в криминальном мире. И близко.

Я люблю именно общение по душам, не люблю всякие официальные приёмы. И нужно понимать, что здесь… Вот даже помню одного человека — он уже умер, но не из-за криминальных разборок. К криминалу он относился в девяностых, в начале нулевых, а потом очень красиво из него вышел.

Безусловно, потом было уголовное преследование, он жил в другой стране, потом обелился, вернулся в Россию, всё нормально. Но он умер довольно молодым, просто по здоровью.

Суть в том, что даже порой, когда мы пересекались, мы хорошо понимали друг друга. Просто люди примерно одного возраста, он был старше меня на несколько лет. И вот этот момент: его религиозность впиталась через криминальное понимание жизни.

Я не могу просто так переключить эту программу. С ним что-то должно произойти, чтобы он переключился сам.

И там, в том числе, так как это была группировка национального характера — большинство в девяностых были националами, — присутствовали элементы, взятые из истории: моменты ущемления твоего народа. То есть как бы для оправдания каких-то действий криминального характера: «Твой народ притесняли, унижали, оскорбляли, поэтому по каким-то своим статьям я могу совершать преступления против другого народа».

Поэтому здесь перенаправить — нет. Здесь, наверное, больше сработает аят: [неразборчиво]. То есть Всевышний наставляет на путь того, кого пожелает.

Безусловно, кто-то может быть причиной, но я сам себе всегда говорил, что создаю некий источник, такую реку информации. Кто захочет, тот на каком-то этапе подойдёт и попьёт этой воды.

Но, как я привёл пример с таксистом, бывали случаи, когда люди в какой-то момент входили через мой контент в религию, но потом уходили куда-то ещё.

Мой контент заставляет трудиться, работать, дисциплинироваться, добиваться большего, ставить цели. Там прямо говорится: «Валлязина джахаду фина ланахдияннахум субулана» — «Тех, которые усердствуют ради Нас, Мы непременно поведём Нашими путями», — говорит Всевышний в Коране.

Кто прикладывает усилия — джухд, то есть максимальные усилия, — тому Всевышний открывает благословенные пути.

И это не подходит. Дальше люди смотрят — в основном это салафизм. Всё просто: «Брат, сват», всё легко, всё просто, всё разложили по полочкам. Там шейх такой ответит, на все твои вопросы ответит.

Но в то же время, если человек дальше хочет развиваться, у него появляется желание развиваться, если это было просто по молодости, он создаёт семью, понимает, что нужно зарабатывать деньги, — смотришь, он опять возвращается к моему контенту.

То есть именно в контексте того, что религия помогает жить, помогает добиваться большего, в том числе становиться богаче. Она помогает в этом. Удобно оправдывать бездействие религией гораздо сложнее, чем взять ответственность за свою жизнь.