Все меняется

Всё меняется.

А‘узу билляхи минаш-шайтанир-раджим. Бисмилляхир-рахманир-рахим.

Одиннадцатая сура Священного Корана, девятый аят. И после него — десятый аят.

А‘узу биллях.

وَلَئِنْ أَذَقْنَا الْإِنسَانَ مِنَّا رَحْمَةً ثُمَّ نَزَعْنَاهَا مِنْهُ إِنَّهُ لَيَئُوسٌ كَفُورٌ

Я лучше прочитаю мой богословский перевод. Уф, здесь большое пояснение, но на ходу сокращу.

وَلَئِنْ أَذَقْنَا

«Заук» — сам глагол здесь, когда мы даём человеку возможность вкусить рахма, Божью милость. Давайте я вам по ходу чуть поясню, а потом зачитаем.

وَلَئِنْ أَذَقْنَا

Всевышний говорит: если мы дадим человеку вкусить, попробовать минна рахма, из нашей милости,

ثُمَّ نَزَعْنَاهَا مِنْهُ

но потом заберём. Да, вот что будет, тут дальше написано. Мы человеку дадим попробовать, а потом заберём.

Человек здоров — вот такой воодушевлённый, вдохновлённый, всё хорошо. Тут шапку не наденет, там тёплую куртку не наденет, ботинки не по сезону надел, в кроссовках ходит, в джинсах зимой, в минус десять градусов. Весь такой довольный: Всевышний дал здоровье, всё так классно, всё классно, а потом — хоп:

نَزَعْنَا

Всевышний, в том числе по той или иной причине — в данном случае человек одевался не по погоде, — назад забирает здоровье, и человек тяжело заболевает. Тяжело заболевает.

Иннаху ля-я’усун кафур.

Тогда происходит вот это. Когда мы, говорит Всевышний, человеку даём попробовать нашей милости — поясняю, что сопровождаем мы это необычайным великолепием, душевным уютом, новыми красками — у-у-у, тут я раскрыл — крепким здоровьем, хорошим материальным достатком, — то Всевышний даёт, а затем забирает.

Наза‘на. В круглых скобках даю альтернативный перевод: наза‘а — вырываем, наза‘а — снимаем с него, подобно одежде. Наза‘а — это не просто ахаза, не просто «забираем», а именно вот это наза‘а. Это чуть другой глагол: вырывать, снимать.

То есть как бы у человека было, он так наслаждался, наслаждался, всё-то хорошо, а потом — хоп — и в одних трусах остался. Всё остальное — хоп — и нет. Ладно ещё в трусах. А если без? Вообще неудобно, слушай, как-то неприлично.

Так вот, когда всё было хорошо, всё было хорошо. Потом — наза‘на. Забрали, вырвали, сняли. И что там идёт в аяте?

Иннаху ля-я’усун кафур.

И человек переполняется чувством отчаяния — я’с. Поясняю: всё для него останавливается, заканчивается, руки опускаются, появляется апатия, сразу теряются все надежды, только вчера теплившиеся в нём, радовавшие и окрылявшие.

То есть вроде как вчера-то всё было нормально. Ну сколько даже фильмов об этом поставлено. В современных реалиях сейчас припоминаю: у человека всё хорошо, хорошо, хорошо, потом — бум, мощный удар в разных формах. Хоп — и другой мир. Хоп — я’с. Фа-я’ус — опускается в апатию, депрессию, отчаивается.

А в общем-то же ничего не произошло с твоей точки зрения. Ты и там был воодушевлённым, заряженным, всё было хорошо, действующим. Здесь чуть условия поменялись, но ты же можешь всё так же остаться активным, верующим, действующим.

Да, ну там без ничего остался — ноль. Листочком каким-нибудь прикроешься, ничего страшного, так с удовольствием. А что, это одежда такая специальная?

Но, к сожалению, человек всё воспринимает как должное, и когда у него что-то забирают, он сразу — оп, я’с: теряет надежду, отчаивается. Он переполняется чувством отчаяния — куфр — и крайне неблагодарен.

Здесь я поясняю: возмущён, полон негодования, словно это принадлежало раз и навсегда единолично ему. Ну, тебе дали, у тебя забрали — что такого? Наоборот, хорошо, брат, давай, начинай сначала, всё же есть.

Здесь я пишу в комментарии: «А ведь игра продолжается, жизнь продолжается. Никому, кроме Всевышнего, неизвестно, сколько ещё самого разного может постичь данного человека в этой жизни, в том числе ещё более яркого и прекрасного. Если он что? Соберёт силы, волю, желание и двинется дальше».

Я вот удивляюсь: на самом деле в 90-е, в конце 90-х, были разные ситуации. Вот вспоминаю кого-то, вижу там через двадцать лет — интересные ситуации разные. И тогда в том числе было очень сложно.

То есть сейчас, например, те, кто в Средней Азии, думают: вот, нас притесняют, там, не знаю, там… Ну, сейчас на самом деле некоторые люди, занимающиеся законотворчеством, уже сами не понимают, какой новый закон выпустили и чем это чревато.

Ну, бывает такое уже: один закон, второй закон, одни гайки, другие гайки, третий. Человек уже не помнит: а что это было там вообще? Как эта машина едет? А эта машина вообще поедет, если здесь гайку закрутил, там гайку закрутил? Может получиться так, что общество просто вообще не поедет: тут кругом гайки закрутили, даже на колёсах. Порой бывает такое впечатление.

Но вы не знаете, какое впечатление было в конце 90-х, в нулевых, я уже вам говорил. Вот после джумаа ко мне подходили люди российской национальности. Человек — чеченец, он россиянин. Примерно плюс-минус 2000 год. Домой приходят, но он россиянин, например, в Москве прописан последние три года, есть прописка. К нему приходят, берут паспорт, разрывают и говорят: «Всё, вали отсюда».

Ко мне люди подходили и говорили: «Шамиль, что творится? Что происходит? Почему по телевизору говорят “чеченские террористы”?» Это 2000 год, плюс-минус. «Как так, Шамиль? Ты же имам, как такое может быть?»

И я как раз выступал в те дни, в те годы. У меня было выступление, вместо моего руководителя я оказался в Академии МВД. И получилось так: в президиуме рядом со мной сидят разные генералы. И тогда были ОБОПы, ОМОНы, УБЭПы — кого только не было тогда. И там прямо целый зал в Академии МВД, разные начальники, ФСБ, МВД — все.

И мне дали слово. И я говорю: «Послушайте… Мы народ, российский народ, если вы забыли. И неважно, русский или чеченец, нельзя так относиться к своему народу».

После этого вот какой-то начальник этих подразделений — их потом расформировали — вышел и говорит: «Нет, мы там эту гниду зажмём, там загасим», ещё что-то, пятое-десятое.

Со своим народом так нельзя.

Но в итоге мы поумнели. Мы поумнели. Средства массовой информации, люди, занимающиеся политикой, перестали говорить «чеченский терроризм», «исламский терроризм» — этого не стало. Но пришлось президенту включиться. Он сказал: «Ислам является неотъемлемой частью культурного кода Российской Федерации». Ему пришлось это сказать, чтобы всё это безобразие остановить.

Но потом, вы же видите… Когда я примерно в 2000 году оказался в Грозном — город Грозный, один из самых красивых городов Советского Союза, — вот я там был. Заехать было невозможно. Первое, что было восстановлено, — это церковь, помню, по-моему, с голубыми куполами, прямо на площади. Улица Ленина, по-моему, называлась, проспект Ленина, что ли. Проспект Ленина.

И как раз я в самом начале — там такие бетонные ограждения, то есть город был весь разрушен. Я вот так весь город вижу: он разрушен, домов просто нет. Своими глазами вот так смотрю — видно только, что церковь восстановили, и всё, всё разрушено.

А теперь посмотрите: город восстановился. Чеченец — это элита Российской Федерации, без преувеличения, мои хорошие. Машаллах.

И кто-то же не испугался слов. Кто-то не испугался слов: «чеченский террорист», или «вы такие-сякие», или вы там, не знаю, какие-то слова там тоже были — «чурки» или ещё что-то.

Были люди, которые не испугались этих слов. Они не взяли это в свой адрес, не восприняли. Я какое-то время назад встретился с одним человеком. Он руководитель одной из самых крупных корпораций Российской Федерации. И он той самой национальности.

И он не испугался просто в своё время. Он не сказал: «Ой, я чеченец, у меня там карьеры не будет». Нет, он пошёл по карьере: топ, топ, топ, топ. Я даже удивился: «Угу, так высоко сидеть? Ой-ой».

Но в своё время было очень сложно. Столько всяких разборок. Мы с одним человеком в своё время, в конце девяностых, пересеклись. Он говорит: «Помнишь, Шамиль, мы привезли? У нашего друга убили и сожгли в машине. Мы привезли кости и попросили у тебя здесь омыть эти кости перед захоронением».

Я говорю: «Да, я помню». Но для меня это была такая шоковая ситуация, поэтому я хорошо запомнил.

Так что если человек является представителем национальности одной из наших дружественных стран… Даже если кто-то из российских политиков забыл, что мы одна большая семья, бывший Советский Союз, — это его проблема.

Неважно: ты таджик, узбек, азербайджанец. Вот этот момент: даже если где-то что-то у тебя забирают, это не значит, что ты должен лапки поднять. И не надо кого-то ругать, потому что он такой-сякой.

Иногда у людей просто такие должностные обязанности, и он просто это делает. Или человек у вас проверяет документы. Да пусть проверяет, что такого? У него такая работа, ничего там страшного нет. Он что, плохой? Нет.

Но на сегодняшний день смотришь: тот же самый таджик, узбек и так далее. Если люди не боятся ситуации, а изучают, понимают, смотрят, какие новые законодательные нормы появились, какая-то регистрация или ещё что-то, какое-то гражданство, — они изучают, и жизнь их заставляет узнавать новое. Они становятся намного умнее, намного.

Проблемы нас закаляют, если мы этого не боимся.

Поэтому здесь говорится о том, что Всевышний даёт человеку вкусить хорошее. Было совсем просто: приехал, работаешь как хочешь, регистрация, не регистрация. А потом сложнее, сложнее, сложнее.

Человек может сказать: «Уй, нас тут отсюда выжимают» и так далее. Нет, я как россиянин, как москвич говорю: без граждан наших дружественных республик я не знаю, как мы справимся, россияне. Столько работников такси или доставки вряд ли мы среди москвичей найдём.

Если кто-то этого не понимает, это его проблема.

Поэтому только неверующий может погрязнуть в чувстве я’са, отчаяния, и опустить руки.

Если Всевышний даст нам годы жизни, через лет десять кто-то из вас подойдёт ко мне и скажет: «Шамиль, ты вообще красавчик, брат. Я чуть там изучил, тут изучил. Сейчас я вообще являюсь академиком Российской академии наук».

Или: «Вот, ты смотрел, там какой-то блокбастер вышел? Вот я являюсь режиссёром этого блокбастера».

Я тогда понял: а что это мне — я’с? Что ты должен отчаиваться, когда Всевышний даёт? Всевышний даёт, потом забирает и смотрит, какая реакция будет.

Он будет ругать какого-нибудь чиновника или кого-то? Или скажет: «Да нет, Всевышний мне дал, потом у меня забрал», — и смотрит, какая будет реакция.

Я начинаю изучать ситуацию, решать проблему — Всевышний даёт ещё больше.

Поэтому в своё время, в конце 90-х, говорили: «Шамиль, у тебя там мечеть — приезжают…» Ну, вы знаете, с 1997 года мы здесь, да. Эта мечеть работает, и я тоже здесь.

И мне примерно в 2000 году один говорит: «Шамиль, в мечеть приезжающие, они вот так “Аллаху акбар” говорят. У тебя там самые дорогие машины, парк самых дорогих автомобилей».

Вот сейчас у нас период последних лет — огромное количество такси. Но через лет десять эти такси превратятся в конкретные BMW, Mercedes, Rolls-Royce и всё остальное.

Да, придётся оставлять где-то на других стоянках. Возле мечети такое количество машин не поместится, но все близлежащие станции метро и стоянки будут аккуратненько заполнены Mercedes, BMW, супермодными, может быть, даже «Москвичами» или «Ладами» к тому времени, если мы вырастем в этом.

Ну, в то же время там у кого-то будут Rolls-Royce, и это будут прихожане московских реальных мечетей — те самые таджики, узбеки, которых что-то там ругали или ещё что-то, но они не остановились на уровне такси или доставки, а поняли: надо включать мозги, а не отчаиваться, надо постараться.

И если проблемы возникают, Всевышний даёт тебе возможность подняться выше. Но нужно тебе это или нет — тебе решать самому. Потому что будешь подниматься выше — будет чуть сложно на начальном этапе. Скажут: «Ты что сюда лезешь?»

А ты вот так вот обнимешься и скажешь: «Братан, да я как раз этого и хотел, это мне и нужно было». Великодушно, щедро, красиво — и всё нормально.

Жизнь такая штука.

И одиннадцатая сура, десятый аят. Но когда вы достигаете больших высот, учтите: одиннадцатая сура, девятый аят мы с вами процитировали. Десятый аят — предупреждение.

Если вы не отчаиваетесь, вы добьётесь очень многого. Но, добившись очень многого, вы можете возгордиться и забыть, кем вы были вчера. И это будет проблема.

Десятый аят сами почитайте.